Лина не стала дожидаться, состоится ли представление, и вышла на веранду. Там отдыхающие стукали костяшками домино, болтали, сидя рядком на длинных скамейках.

Скоро вышла Тоня в плаще и встала, прислонясь к косяку двери, за которой виден был все тот же дождь и мокрая зелень под фонарем.

"Какое упрямое, угрюмое, скучное, скуластое лицо, как много лет невеселой жизни нужно, чтоб так привычно застыло оно, остановилось на таком недобром, безрадостном выражении", - думала Лина.

Рядом раздались крики, взрывы хохота, треск. Лина обернулась, оказывается, это всего-навсего закончилась партия в домино. Снова посмотрела туда, где стояла Тоня, с изумлением увидела, что с той что-то случилось, точно ее что-то толкнуло, и лицо ее проснулось от тупого сна, зажило своей жизнью. Точно распахнуло глухие ставни комнаты прямо из темноты в солнечное утро.

Вот такой она была, наверное, когда-то прежде, девушкой, скуластенькой, с узенькими веселыми глазками, с несмелой, а все-таки ждущей улыбкой некрасивой девушки.

Тоня медленно спустилась с крыльца и вышла под дождь. Под фонарем, ожидая ее, стоял человек в неловко, прямо нахлобученной, видимо праздничной, шляпе, в помятом плаще. Лицо у него было смуглое. Не курортного загара, а такого, какой бывает у тех, кому много приходится работать на открытом воздухе. Он старался не смотреть на Тоню, застенчиво полуотворачиваясь, и даже косился вбок, но по тому, как он как-то весь прояснялся и светлел при ее приближении, видно было, до чего он рад. И что он радоваться-то как следует не очень привык, может, вот сейчас впервые в жизни ему это достается.

Выглянув с веранды им вслед, Лина с изумлением увидела еще раз Тоню в свете дальнего фонаря: гибко опираясь на руку своего быстро шагавшего спутника, она вприпрыжку через лужи шла, пританцовывая на ходу.